На дне бокала что-то плескалось, но я даже не думала о том, что именно пью. В баре было сумрачно, чуть душно, и от столика к столику витали ропот голосов и хлопья сигаретного дыма, а откуда-то из дальнего угла иногда доносился томный аромат вишни – там кто-то неспешно курил вишневый табак. Этот запах, изредка щекотавший ноздри, вдруг приносил смутное, но сладкое умиротворение, будто маленькая передышка посреди суетливого буднего дня.
Я не грустила – хотя хотелось погрустить. Я не страдала – но, видит Бог, от этих горьковатых обрывков мыслей, бесконечно мотавшихся в голове, становилось как минимум тошно. Самое нелепое состояние: когда рад бы отвлечься, но мир вокруг будто замирает, и приходится бесконечно обдумывать то, что так прочно обосновалось в тебе.
Он все не шел. Мой лучший друг должен был прийти сегодня попрощаться со мной. Но он все не шел. А я так хотела погрустить, поплакать – и не могла, и только гулко перекатывалось во мне туповатое понимание: он уезжает.
Он уезжает навсегда; а это так безумно долго – «навсегда», что не укладывается в голове. Разве кто-нибудь когда-нибудь уезжает навсегда? Так не бывает. Вернее, я надеюсь, что так не бывает. А впрочем… Ну что за бред.
Приглушенно играл post jazz, и острый голос солистки выводил английскими словами: все пройдет. Все пройдет, дорогая, но надо, надо помучиться сейчас, чтобы потом стало радостно, легко. Все пройдет; но не забывай того, что было. Помни – однажды тебе пригодится это воспоминание. Но помни – все пройдет.
Я глубокомысленно рассматривала гравюру на стенке, полностью поглощенная собой и своими так и не обнажившимися страданиями, когда рука, обтянутая тонкой черной кожей, прикоснулась к моей. Он улыбался – чуть смущенно, чуть болезненно, но все же в первую очередь радостно. Ты нужен мне, не уезжай, чуть не сказала я в эту секунду – но удержалась. Просто каким-то шестым чувством поняла – нельзя. Только потому, что тебе этого хочется, нельзя удерживать человека рядом. Ведь он нужен тебе именно таким – свободным, готовым сорваться с места в любую минуту, и именно поэтому он тебе нужен. Поэтому – нельзя. Уж извини.
Как по мановению волшебной палочки под нашими локтями оказались папки с меню, и я, рассмеявшись, тут же рассказала, как, придя, битых полчаса ждала нерасторопного официанта.
- Да, я умею внушить ужас персоналу, - раздувшись от гордости, отозвался Клайд, и мы вместе покатились со смеху. Все стало вдруг, как прежде, и меня перестала точить мысль об его отъезде, и мы смеялись над чем-то простым и нам обоим понятным, и не было этой пугающей, ужасающей неловкости, возникшей неожиданно, когда он сообщил мне: «Я уезжаю. И уезжаю навсегда. В другой клан, далеко от тебя»…
- Что будут пить господа? – вкрадчиво вклинился в наш смех молодой мужской голос, и я не сразу поняла кто это. Лишь через долгие доли секунды пришло понимание – официант, и с напускным уважением я посмотрела на мужчину напротив. Мы оба прыснули от смеха, но быстро взяли себя в руки – и вот он уже с умным видом водит взглядом по тяжелым страницам книги заведения, не спрашивая меня, что я буду. Мы оба знаем – это его вечер, и сегодня он может делать все, что пожелает.
Будто сквозь жаркое марево я слышу этот низкий, такой дорогой мне голос, говорящий что-то на ухо официанту – и тот в мгновение ока становится даже чересчур услужлив и уважителен и бесшумно уносится куда-то с на редкость таинственным видом.
- В меню нет того, что мы будем пить с тобой сегодня, - доверительно сообщает мне мой лучший друг и подмигивает. – Сегодня особенный день, и пить мы тоже будем нечто особенное. – Он закуривает что-то терпкое и сладковатое. – Совершенно случайно я узнал, что здешним хозяевам удалось выкупить… Впрочем, сначала ты должна это попробовать.
Я смиряю вспыхнувшее любопытство, и мы болтаем, негромко посмеиваясь – о сегодняшнем дне, об общих проблемах и личных затруднениях, о себе и друг друге, и о нас немножко. И официант приносит два тяжелых низких стакана с янтарно-желтой, густой жидкостью – и я застываю в изумлении.
- Виски? Но… Ты же знаешь, я не пью виски!
- Бони, детка. Не горячись. Я прекрасно помню, что ты его не любишь – и это, пожалуй, единственное, в чем мы никогда с тобой не сходились во вкусах. Но сегодня я, надеюсь, уничтожу и это наше с тобой последнее несходство.
- Шутишь… - бурчу я, аккуратно бросая в жидкость два кубика льда, и подняв бокал на тусклый свет, несколько секунд наблюдаю, как происходит маленькое чудо. Да, я никогда не любила виски, но вот эта игра света и тени, цвета и пустоты, когда объединяются давно чуждые друг другу тающая вода и густой, тягучий напиток, всегда казалась мне божественной картиной.
И мы молчим, зачарованные нежнейшей сценой единения, совершающейся под слоем стекла, и нам снова уютно – ведь часто помолчать вместе значит куда больше, чем сказать даже самые прекрасные слова.
И я делаю маленький, осторожный глоток, и горло обжигает, и в который уже раз за этот вечер замираю, пораженная.
- Что это?
Он смеется, довольный результатом:
- Нравится? Ну то-то же. Это, милая, напиток богов – Chivas Regal Royal Salute, 50-летней выдержки.
Совершенно случайно я узнал, что здешние владельцы приобрели в бар пару бутылок этого виски. В меню он не выставлен, вот я и решил рискнуть – как видишь, успешно.
Я покачала головой. Этот человек не переставал поражать меня знаниями, кардинально отличными от тех, коих набиралась в жизни я. С ним всегда было интересно. Сердце сжалось на секунду – и отпустило. Полезно иногда довериться судьбе. Все будет, как будет, сказала я себе и сделала еще один глоточек. Великолепно.
- Великолепно, - произнесла я, и мы снова рассмеялись, чрезвычайно довольные друг другом. – Надо обязательно запомнить всю ту высокопарную чушь, которую ты мне сейчас говорил.
И беседа вновь потекла неспешно и чуть причудливо, следуя за ассоциациями, возникающими у каждого из нас при определенном образе – беседа непоследовательная, легкая и живая.
Иногда я подносила бокал к глазам и, чуть покачивая его, наблюдала, как мягко стукаются о стекло и тают новые кубики льда. Он вернется, он обязательно вернется, выводили они незамысловатые строчки, и те тут же смешивались со свежим голосом, искрящимся в такт неумолкающей джазовой мелодии.
Коментарии